Ссылки
:: E-mail













Статьи * info
  • Художественные произведения | Л. Аргутинская. Татьяна Соломаха (очерк).

    ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ


      Мария Кузьмина

      Татьяна Соломаха.

    У меня на письменном столе лежит тёмная папка с тремя тонкими тетрадями, исписанными с начала и до конца. В первой тетради ровный, крупный чёткий почерк, во второй – мелкий, точно бисерный, в третьей – размашистый, женский, с недописанными окончаниями слов.
    К внутренней стороне папки прикреплена небольшая фотографическая карточка. Я долго вглядываюсь в чуть склонённую набок голову с красивым тонким девичьим лицом, обрамлённым кудрявыми завитками, в слегка прищуренные лукавые глаза и такую же усмешку на небольших узких губах. На девушке вышитый украинский костюм, вся грудь увешана бусами, а через плечо, до небольших щёгольских туфелек на высоких каблуках, свисает толстая кудрявая коса.
    И я хочу представить себе другое лицо, бледное и измученное, с большими, строгими, горящими глазами, лицо «милой сестрёнки», как называл её брат Николай, «так славно сумевшей умереть за дело революции».
    И я снова открываю тетради и снова читаю эту страшную незабываемую историю.

    «Как мне ни стыдно, нервы не выдержали,
    и заплакал слезами сейчас, в час ночи, старый
    партизан, брат Татьяны, Николай Соломаха.
    Жалко мне стало её, дорогую сестру».
    (Из писем Николая Соломахи.)

    ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

    Мы дружно жили с Таней.
    Помню я её ещё совсем маленькой девчонкой, в коротком платьице, босоногую, загорелую, с небольшой косицей на затылке.
    Зимой она была занята в школе, вечера просиживала за уроками, а весной и летом нас нельзя было удержать дома. Мы вскакивали на рассвете, забирали по ломтю хлеба, удочки и бежали на речку ловить раков и рыб.
    Это было нашим любимым занятием. Мы садились на ещё мокрую, росистую траву и, не спуская взгляда с поплавка, часами смотрели на медленно текущую воду Урупа.
    Иногда же Таня отбрасывала удочки, и мы начинали игры, которые выдумывала она. То мы были индейцами, то ехали в неведомые страны на воздушном корабле, которым управляла она, то, бродя по колено в болоте, отыскивали старые разрушенные города.
    Я беспрекословно подчинялся сестре. Единственно, кто мешал жить, - ребята-казачата. Таня рассказывала мне, что они не давали ей прохода в школе и дразнили, называли мужичкой. Часто Таня возвращалась домой с подбитым глазом, с расцарапанным лицом и с синяками на худеньких руках. Я расспрашивал её о том, что случилось, и она, смеясь, рассказывала, что дралась с мальчишками. Только от ребят я узнавал подробности. Когда Таню дразнили, она бросалась на казачат с кулаками. Но отцу на мальчишек она никогда не жаловалась.
    Однажды мы пошли с ней купаться на реку. День был ясный, ветерок колыхал ковыль, и вся степь блестела под солнечными лучами. Мы долго плавали, Таня визжала, брызгалась, и стоило мне выйти из воды, как она бросалась ко мне, валила на песок и всего обмазывала тёмной липкой грязью.
    А уже позже, когда мы занялись рыбной ловлей, к реке подошли пять казачат.
    - А ну, выкидывайтесь вон! – закричал старший, в тёмной кубанке.
    Таня оглянулась, и я видел, как загорелись её щёки.
    - Если хочешь купаться, иди ниже, а нам торопиться некуда, - сердито бросила она.
    - Вот ещё новость! – снова закричал казачок. Вы тут с себя мужицкую грязь будете смывать, а мы после вас пачкаться станем. Не пойдёте – всё равно выгоним!
    Я не успел опомниться, как Таня схватила камень и бросила его в стоящих ребят. Они разбежались. От них посыпался град камней.
    Мы бросились за бугор. Я подносил камни, Таня, целясь, кидала их в подступающих ребят Кто-то подбил ей глаз, кровь тоненькой струйкой бежала по щеке, но она не обращала на неё внимания и с азартом «отстреливалась». Иногда она поворачивала голову ко мне и коротко отдавала приказания:
    - Давай камней побольше, скорей тащи!
    Нам всё-таки пришлось отступить.
    Я бежал первым – так приказала Таня, - она же, прячась за бугры и кусты, медленно отходила назад, всё время отбиваясь камнями.
    Только у нашего дома мы присели отдохнуть. Потирая ушибленные места и размазывая по лицу кровь, она строго и внушительно говорила:
    - Никогда не сдавайся в плен. Уж если дело плохо, лучше отступить, но только так, чтобы им было несладко.
    И, немного подумав, добавила:
    — Хоть девчонок не берут в армию, а я, когда вырасту, обязательно буду командиром.

    Хороша степь, душиста по ночам, полна треска кузнечиков и щебетанья птиц в ясный, хороший день. Выйдешь за околицу, глянешь кругом — и нет конца зелени, убегающей к голубому горизонту. А по ночам степь звенит стрекотом цикад. Раскинулись в ней станицы белыми добротными казачьими домами, с покривившимися хатами казачьей и иногородней бедноты, со стуком молота у кузниц, с песнями и гармошками в сумерках.
    У отца разрасталась семья. Днем он учил станичных ребятишек, а затем до поздней ночи возился в сарае, в огороде и в жужжащем разноголосом пчельнике.
    А в летнюю пору от степи несся запах сена, и огромные возы, запряженные ленивыми волами, медленно двигались к станице.

    По вечерам вся семья собиралась у стола.
    Отец шил обувь, мать чинила белье. Мы, ребята, затаив ды¬хание, не спускали взгляда с Тани. Подперев ладонью голову, она читала вслух. Изредка отец отрывался от работы и долго, пристально, с особой любовью смотрел на дочь, и мне казалось, что он больше всех детей любит Таню. Но я не испытывал зависти. Так и должно было быть.

    Когда Тане исполнилось двенадцать лет, она окончила сель¬скую школу, и отец увез ее учиться в Армавирскую гимназию.
    Я долго стоял за околицей. Уже скрылась пыль от повозки, а я все еще смотрел на пожелтевшую степь.
    Сколько бы я отдал за то, чтобы услышать рядом с собой громкий, заливчатый смех сестры!
    Лето для меня стало самым лучшим временем года, потому что на каникулы приезжала Таня. Как много интересного рассказывала она! И город и весь мир вставали передо мной необычайно яркими. Сначала Таня казалась мне чужой в темном коричневом платье, с черным фартуком, но потом мать бережливо уклады¬вала форму в сундук, и снова со мной была прежняя Таня.
    В один из приездов она особенно увлекалась собиранием коллекций для гимназии. Я ходил с ней за цветами, помогал сушить их в речном песке, ловил бабочек и доставал яйца из птичьих гнезд.
    Как-то мы вместе с ней пошли за яйцами. В одном месте я нашел такие, какие особенно нравились Тане. Но птица не хотела отдавать их. Тогда, недолго думая, я свернул ей голову и, набрав в шапку яйца, с торжествующим видом спустился вниз.
    У дерева уже стояла Таня.
    — Ты зачем гнездо разорил? — сердито спросила она. — Когда берешь одно яйцо — мать не замечает. А ты что сделал?
    Она увидела птицу со свернутой головой, нагнулась к ней и осторожно погладила пальцами взъерошенные, взмокшие перья. Я не знал, куда девать покрасневшее лицо.
    — Гадкий ты, злой, жестокий! — кричала Таня со слезами в голосе.— Не люблю я тебя! — и вдруг заметила мое красное, вспотевшее лицо.
    Она присела на землю, ножиком выкопала ямку, положила в нее птицу и засыпала ее землей.
    — Никогда не надо зря проливать кровь, — тихо сказала она, затем встала и пошла в глубь леса.
    Несколько часов я не находил себе места. Но к вечеру мы снова помирились и, усевшись на завалинке, долго пели песни.

    Я очень смутно помню, как у нас в станице проходил пятый год. Одно ярко осталось в памяти. По широкой улице шли станичники. Люди были украшены красными бантами, возбужденно пели и что-то громко кричали, А впереди всех шел отец, и высоко над головой его полыхался красный флаг. Я никогда отца не видел таким молодым и красивым. И странно было то, что казаки щли под руку с иногородними, батраки — вместе со своими хозяевами.
    В это лето я не узнал Тани. Она вытянулась, из угловатого подростка превратилась в высокую, стройную девушку с толстой и длинной косой.
    Первую ночь Таня до рассвета просидела с отцом. Лежа на кровати и затаив дыхание, я прислушивался к их разговору. Таня спрашивала о революции, о гнете царского правительства. Отец раскрывал толстую тетрадь и читал из нее свои записи.
    — Душит меня станица, — впервые говорил он с дочерью как с равной, — в город надо. Крестьянство без рабочих ничего не сможет сделать. А в город не возьмут меня. Экзамена на учителя я не сдавал, а там требования большие. Тяжело в станице. Когда она еще раскачается.
    Таня молча слушала. Впервые я увидел ее такой серьезной.
    На другой день она взяла у отца какую-то книжку и долго ходила с ней по степи. Я издали наблюдал за сестрой, боясь помешать, и мне казалось, что я потерял друга.
    Но через несколько дней она позвала меня с собой в лес. Мы улеглись на высокую душистую траву, и Таня стала тихо рассказывать о поэте, которого звали Шевченко. Она говорила о том, как он боролся всю жизнь за угнетенный народ, как его мучили и преследовали, а он никого не боялся и писал свои прекрасные стихи, которые народ перекладывал на песни.
    Я никогда не видел Таню в таком возбуждении. Она приподнялась на локте и, глядя в уходящую степную даль, стала тихо декламировать стихи. И такая сила и настойчивость были в ее голосе, решимость в широко открытых глазах, что мне стало страшно за нее.
    Потом мы долго молча лежали. Я приподнялся и заглянул ей в лицо. Оно было бледно и строго.
    — Таня, о чем ты думаешь? — робко спросил я.
    — О чем? — вдруг улыбнулась она. — Так вот, смотрю в далекое-далекое небо, и мир мне кажется огромным и безбрежным. А когда по небу плывут облака, мне хочется улететь за ними, и тогда я такая сильная, что никто не сломит меня.
    В это лето Таня уже помогала отцу по хозяйству. Она возилась на пасеке, на бахче с арбузами и дынями, поливала капусту, и еще издали был слышен ее громкий голос и звонкий смех.
    Отец с чердака снес пачку книг, и по вечерам Таня читала вслух. Особенно мне запала в память книга «Овод» Войнич. Кончили мы ее поздно ночью. Наконец Таня дочитала последнюю строчку и захлопнула книгу. Глаза ее были красны и опухли от слез.
    — Вот были же такие люди! Сколько я бы дала, чтобы посмотреть на них!
    — А ты думаешь, у нас таких людей нет? — удивленно спросил отец и, отложив работу, стал рассказывать ей о ссыльных, о каторжанах, о тех, кто выпущен из тюрем с волчьим билетом и вынужден скитаться с одного места на другое.
    Снова долго говорили они в эту ночь...

    Шли годы. Отец часто тосковал. Он только немного оживлялся, когда к нему заходили «волчники». Мать возилась по хозяйству и с четырехлетней шустрой сестренкой Раисой.
    Весной, когда Таня кончила седьмой класс, в семье произошло несчастье. Причиной его была ссора отца с попом. Поп давно недолюбливал отца. Ему не нравилось, что учитель не бывает в церкви, а при встречах не оказывает ему должного почтения.
    Однажды, встретив отца на площади, священник стал кричать, что он безбожник, отрешился от церкви, развращает детей, не посылая их в храм божий, учит неповиновению и разврату.
    Отец вспылил, попросил его не учить, а лучше самому поменьше обманывать народ. Поп затопал ногами и, оглядываясь на под¬ходящий народ, закричал, что от такого, как отец, можно всего ожидать и что он, должно быть, ворует школьные деньги на со¬держание своей дочери в городе.
    Тогда отец, не помня себя, ударил священника кулаком по лицу.
    А через несколько дней, накануне пасхальных каникул, поздно вечером, школьный сторож постучался к нам в дом и передал срочный пакет, присланный из города.
    Я не узнал отца, когда он появился в дверях. Растрепанные волосы дыбом стояли над высоким лбом. Он размахивал правой рукой, в которой была какая-то бумага, и, не глядя на меня, хрипло сказал:
    — Меня выгнали из школы... как вора...
    Лицо его налилось кровью, он глухо застонал, схватился руками за голову и со всего размаха упал на пол.
    Всю ночь отец пытался что-то сказать, но у него ничего не получалось кроме жалобного, несвязного мычания. Мы с матерью не отходили от его постели. Только на рассвете он пришел в себя, пробовал поднять руки, двинуть ногами, но они были скованы. Тоскующим взглядом он обводил комнату, всматриваясь в наши лица, точно ища помощи.
    Его разбил паралич. Отец стал о чем-то настойчиво просить, указывая глазами на стену, где висела танина карточка. Я снял ее и поднес больному. Он заволновался, потом улыбнулся и закрыл глаза. По его щекам медленно текли слезы.
    Утром под диктовку матери я написал Тане письмо.

    Таня приехала неожиданно, когда отцу стало лучше; он уже мог немного разговаривать и двигать правой рукой. Левая поло¬вина все еще оставалась неподвижной. Я бросился навстречу сестре. Она торопливо шла по двору с побледневшим лицом и испуганными глазами.
    — Как папа? — быстро, взволнованно спросила она.
    — Ничего, сейчас лучше, — улыбнулся я ей и вдруг почувствовал огромное облегчение оттого, что она будет вместе с нами. Казалось, теперь все должно измениться и отец будет здоровым, как и раньше.
    — Ты не ходи, я сама, — задержала она меня в первой ком¬нате.
    Я слышал, как она поспешными шагами прошла через комнату отца, слышал радостный возглас и поцелуи.
    Меня испугал громкий смех Тани. Я вбежал в комнату. Таня сидела на кровати отца и, гладя его руку, весело рассказывала о гимназии, об экзаменах, о медали, которую она получила. Вся семья собралась вокруг. Отец вышел из своего обычного тяжелого состояния и, улыбаясь, слушал рассказы Тани.
    Только один раз он зажмурил глаза и тихо сказал:
    — Ну вот, я теперь калека. Никому не нужен.
    — Это все ерунда, — перебила его Таня. — Дай время, поправишься — снова на работу пойдешь. А на попа не стоит обращать внимания, мы ему еще покажем.
    Я исподтишка приглядывался к Тане и никак не мог ее понять. Может быть, она не знала, как опасно болен отец?
    К вечеру отец устал и задремал. Таня долго еще гладила его руку, потом встала и вышла из комнаты.
    Я бросился за ней.
    Мы вышли на двор, когда на небе застыла большая круглая луна.
    У ворот Таня остановилась, провела ладонью по моим волосам и тихо сказала:
    — Ну вот, теперь я осталась старшей в семье. Не поправится он. И вдруг, резко повернув меня к себе, заглянула в глаза:
    — Запомни хорошо: гордиться ты отцом должен. Таких честных, как он, трудно найти. Всю свою жизнь отец людям помогал. А теперь его сильно обидели. Я вот говорила: на попа управу найдем. А кто нас послушает — иногородние мы. Да и отца в городе социалистом считают. Убила бы я их всех, растерзала душителей.
    Я с удивлением смотрел на Таню.
    Все лето Таня ухаживала за отцом и работала по хозяйству. Отец чувствовал себя гораздо лучше: опираясь на палку и волоча за собой ногу, он медленно проходил на огород, пасеку и наблюдал, как работала Таня.
    Она несколько раз писала в город, прося разобраться в увольнении отца, но ничего не добилась. Когда же ей предложили преподавать в станичной школе, она с радостью согласилась.
    С раннего утра Таня уходила в школу, возвращаясь оттуда поздно, и в нашем доме все чаще и чаще стали появляться ребятишки.
    В свободное время мы много читали и гуляли.
    Помню, однажды мы вышли с Таней на завалинку. Выл тихий вечер. Солнце уже зашло за дальние облака, и прохладой повеяло от реки.
    Таня улеглась на завалинку, подложила под голову руки и не¬подвижно смотрела на потемневшее небо, на котором загорались бледные звезды.
    - Для кого я росла и кохалась, —
    прорезал тишину ее высокий голос.
    - Для кого я всю жизнь отдала...
    Меня удивила грусть, которая прорвалась в напеве и словах.
    Таня вдруг оборвала песню, пристально посмотрела на меня и улыбнулась.
    — Это только так, в песне. А ты думаешь, я не знаю, зачем живу? — приподнялась она на локте. — Сколько я ночей об этом думала! Помнишь, я с тобой об отце говорила, когда заболел он? Сколько он дал мне, человека из меня сделал. Всю свою жизнь я хотела бы отдать за народ. Иногда я себя представляю на баррикадах, в тюрьме. Может быть, меня расстреляют так же, как и Овода. И когда я об этом думаю, мне становится так радостно и легко. Мне кажется, что я по каплям отдала бы всю свою кровь, только чтобы людям жилось лучше. Вот я все и думаю; как это сделать?
    Мне почему-то страшно стало за Таню.
    Я понял, что все, о чем она говорила, было не только слова, а гораздо большее, за что она, не колеблясь, отдала бы свою жизнь.
    Где-то далеко началась война. Станица со слезами провожала уходящую молодежь, бабы тонко и надрывно плакали. За молодежью пошли старики, и притихла станица.
    Таня притаскивала из школы газеты и вместе с отцом долго сидела над картой, обсуждая положение на фронтах.
    К отцу зачастили волчники. Теперь он их принимал уже не один, а с Таней.
    Однажды глубокой осенью к нам зашел волчник — молодой голубоглазый студент. Ловкий и рослый, он привлекал своим хохотом, шутками. Присев у печки и глядя на огонь, он высоким голосом напевал волжские песни, тихо наигрывая на гитаре.
    Таня сидела в углу и с любопытством разглядывала студента.
    Разморенный теплом и усталый за день, я незаметно для себя уснул. Проснулся я от громкого, возбужденного голоса.
    Студент стоял, держась за спинку стула, ворот рубахи у него был расстегнут.
    — Ведь это же понятно, — возбужденно говорил он. — Война империалистическая должна стать войной гражданской. Сотни, тысячи людей, вооруженных с ног до головы, повернут свои ружья против тех, кто веками угнетал их. А тогда — эх, что мы тогда сделаем!
    Прохаживаясь по комнате и постукивая палкой, отец вдруг широко улыбнулся. Таня не спускала со студента потемневших, блестящих глаз. И когда он на минуту замолчал, она быстро по¬дошла к нему и обеими руками схватила его руку.
    — Так зачем же ждать? — резко, возбужденно спросила она.— Надо теперь же. Надо сейчас.
    Студент засмеялся в ответ и быстрым, порывистым движением ласково похлопал девушку по плечу:
    — Поторопимся — дело провалим. Надо к этому хорошо под¬готовиться.
    — Но разве можно ждать? — снова возбужденно спросила Таня.
    — А ты не горячись, — успокаивал ее отец. — Не пришло еще время.
    Потом все втроем уселись за стол, и до меня долетали отдельные фразы студента. Он говорил о партии большевиков.
    На рассвете, когда я работал на дворе, студент собрался в путь. Таня вышла проводить его к воротам. Я видел ее строгое, грустное лицо. Студент наклонился к ней и, смеясь, что-то тихо говорил. А затем он пошел по дороге, а Таня, подойдя к плетню, долго неподвижно стояла, не спуская взгляда с высокой, быстро удаляющейся фигуры.
    Когда я вернулся домой, Таня сидела за книгой, которую оставил ей студент. И уже позже я заглянул в нее. На обложке было написано: «ЛЕНИН».

    Я точно не знаю, когда Таня вступила в партию, но это было до переворота. Только уже позднее я узнал, что на квартире у Григория Половинко собиралась небольшая организация, состоящая из солдат, казаков-фронтовиков и нескольких иногородних.
    О февральском перевороте нам сообщила Таня. Она бежала по двору и кричала, размахивая газетой. Случилось что-то радостное и большое, что заставило всех вскочить и броситься к Тане: задыхаясь, она читала сообщение об отречении царя.
    Я увидел отцовские глаза, наполненные слезами. Таня тоже оглянулась на отца, бросилась к нему и обняла за шею.
    Начиналась новая жизнь.
    А потом?
    Армия на фронте браталась с немцами, бросала окопы, разбегалась по домам. На улицах Петрограда шла борьба между восставшими рабочими и войсками Керенского. На Кубани раду возглавило белое офицерство.
    С самого начала февраля Таня целиком ушла в партийную работу. Она выступала на митингах, разъезжала по ближайшим станицам, требовала прекращения войны, передачи земли трудящимся.
    Против нее ополчились кулачество и учителя. Они как-то выгнали Таню с собрания, когда она выступала в школе, обозвали ее продажной девкой, немецким шпионом, предателем.
    Но Таня спокойно относилась к таким стычкам. Она рассказывала мне о них и весело смеялась, поблескивая глазами:
    — Это не важно. Мы все равно добьемся своего. Пусть орут. Не пойдут за ними массы.
    Однажды в станице Отрадной ее чуть не избили кулаки. К этому времени мы с братом Григорием уже вступили в красногвардейский отряд. Мы собирались по вечерам, выходили в степь, и там кто-нибудь из фронтовиков учил нас, как обращаться с винтовкой и стрелять. Таня была одним из организаторов нашего отряда.
    Иногда мы по очереди выезжали в станицы вместе с партийными товарищами, которые должны были выступить на митингах. Вот почему я и поехал вместе с Таней в станицу Отрадную. Перед отъездом один из товарищей рассказал, что в станице неблагополучно, что там орудуют кулаки и приехавшее белое офицерство.
    Я чувствовал, что Таня волнуется, хотя внешне она была спокойна.
    В станице заседала партийная организация. Таня зашла в избу и договорилась с товарищами, что пройдет на площадь, где уже начался митинг.
    Площадь была полна народу. Мы с трудом протиснулись к три¬буне. Там, на виду у всех, с погонами войскового старшины сидел рослый, с чуть посеребренными волосами и важным видом станичный атаман. Заломив папаху на затылок и размахивая руками, выступал сотник в белой черкеске с серебряными газырями.
    Он говорил о традициях вольного казачества, о том, что позор падет на головы верных и лучших сынов родины, если они не победят Германии.
    — Надо забыть распри, нужно перестать иногородним бала¬мутить народ и вместе с казачеством пойти на защиту отечества, — закончил он и, тяжело дыша, спрыгнул на землю.
    Где-то рядом закричали «ура». Крик прокатился по площади, и, когда он затих, из толпы донесся злобный голос:
    — Как на бойню вы нас зовете. А земли мы и не видали до сих пор. Что же, ребятишкам да бабью с голоду пухнуть?
    Поднялся страшный шум. Кто защищал иногородних, кто кричал против них.
    Я не заметил, как Таня взобралась на трибуну. Звонкий, чужой женский голос заставил успокоиться толпу.
    — Да это ведь учительша, из станицы Попутной! — крикнул кто-то.
    Я никогда не слышал, чтобы так выступали. Она говорила горячо, как настоящий оратор. И голос ее, ставший чужим и незнакомым, проникал в душу и заставлял верить каждому слову.
    Она говорила о земле, о которой затаенно мечтали люди, о той жизни, которую нужно отвоевать с оружием в руках. А когда она заговорила о большевиках и произнесла имя — Ленин, — толпа замерла.
    Мне бросилось в глаза нахмуренное лицо атамана, встревоженный взгляд сотника. Он наклонился к высокому пожилому уряднику, стоявшему рядом с ним и не спускавшему глаз с Тани.
    Тревога сжала сердце. Урядник быстрым движением бросился к Тане и локтем оттолкнул ее в сторону.
    — Казаки, не слухайте бабу! — пронзительно закричал он, заглушая танин голос. — Она из германских шпионов!
    Таня старалась перекричать его, но крик и шум заглушали ее голос.
    Урядник неожиданно обернулся к Тане и наотмашь ударил ее по голове.
    Я видел, как она зашаталась, и бросился к трибуне. Но прорвать хлынувшую к ней толпу не было сил.
    Неожиданно раздался резкий свист. Я заметил знакомое лицо товарища Чередниченко. Заложив пальцы в рот и заслоняя Таню от урядника, он пронзительно свистел. И этот свист как-то разрядил атмосферу. Не дав опомниться ошалевшим людям, Чередниченко закричал густым басом:
    — Что вы делаете?.. Беззащитную женщину убить хотите? Разве это к чести казачества? Совести у вас нет — связываться с бабой.
    Толпа еще долго гудела, люди продолжали спорить, но злоба пропала. Подоспевшие с собрания товарищи оттеснили Таню и помогли ей выбраться с площади.
    Так спас Таню товарищ Чередниченко, позже ставший командиром красногвардейского отряда станицы Отрадной.
    Большевики были загнаны в подполье. Таня не жила дома, ночевала у знакомых, скрывалась в камышах вместе с товарищами.
    ... В холодную осеннюю ночь по приказу подпольного ревкома красногвардейский отряд окружил управление станичного атамана и обезоружил власть. Всю ночь в станице шла стрельба, а на рассвете белые отступили в горы.
    Па первом заседании ревкома Таню назначили продкомиссаром.
    Вся семья поздно ночью собралась дома. Таня прибежала позже всех. Она возбужденно рассказывала отцу о событиях.
    В этот вечер она отрезала свою длинную вьющуюся косу. Мать испуганно закричала и заплакала.
    Таня громко засмеялась и тряхнула коротко остриженными волосами:
    — Нельзя иначе, мама. Намучилась я с ними. А теперь вот придется разъезжать за продуктами по станицам. Мешают они. Да ты не плачь, я ведь еще долго буду жить. Успеют отрасти.
    Я смотрел на Таню и не узнавал ее: лицо стало иным, совсем детским. И я подумал: «Если бы ее нарядить в мужской костюм, какой бы славный из нее вышел мальчишка».
    В эту ночь отец долго разговаривал с нами. Выло поздно, когда мы разошлись. Я долго не мог заснуть. И вдруг в тишине раздался взволнованный, тихий голос отца:
    — Как хорошо, что у нас такие дети! Слышишь, мать? И если бы не нога моя, проклятая, взял бы я винтовку и пошел бы вместе с ними. Ты думаешь, меня бы не приняли в Красную гвардию?
    Таня теперь редко бывала дома: забегала только для того, чтобы переодеться и поесть. Мать упрашивала ее поберечь себя, но она всегда отвечала одно и то же:
    — Нельзя сейчас, мама. Время такое, что каждая минута дорога. Мне ведь нужно накормить и армию и бедноту. За нас никто работать не будет. А кулачье народ мутит, продукты прячет.
    Я часто заходил в ревком. Около Тани всегда было много женщин. Она отдавала им приказания, и женщины на подводах уезжали перевозить отобранное у кулаков зерно.
    Я с удивлением прислушивался, как умела она отдавать распоряжения, и видел, что она пользовалась уважением товарищей.

    Разгоралась гражданская война. Кругом вспыхивали восстания. Разбитые корниловские войска бежали на Кубань, Дон, в Черноморье. Офицерство поднимало кулаков против советов. Станицы переходили из рук в руки.
    Озверевшее белое казачество вместе с генералами и офицерством билось «за единую и неделимую Россию», за «вольное казачество» и жестоко расправлялось с семьями ушедших в Красную гвардию.
    В нашем отряде была и Таня. Она прекрасно ездила верхом и стреляла почти без промаха. Во время походов она не отставала от ребят, шла бодрым размашистым шагом, и ее смех и песни далеко разносились по степи.
    Однажды Таню чуть не убили кулаки, когда она отбирала про¬довольствие в соседней станице.
    У мельника на базу беднота вскрыла запасы запрятанной муки. Таня приехала тогда, когда мешки с мукой уже были вытащены из ямы и ровными штабелями разложены по земле.
    — Собрать все. Свезти в ревком, — приказала она и распорядилась арестовать мельника и его сына — здорового молодого парня, злобно смотревшего на нее.
    Она задержалась в ревкоме, и, когда вышла на улицу, на тем¬ном небе уже ярко горели звезды. Подвода с красноармейцами, которая должна была ее дожидаться, куда-то уехала. До Попутной было верст пятнадцать. Таня нерешительно постояла на месте. Вспомнила крики, угрозы, которые раздавались на базу. В рев¬коме же никого из товарищей не было, идти и разыскивать их по домам не хотелось. Люди могли подумать, что она чего-то испугалась. Но ночевать здесь было рискованно: еще не так давно в этой станице было кулацкое восстание.
    Таня медленно пошла по улице, напряженно всматриваясь в темноту. В домах погасли огни. Кругом было пусто, только со¬баки лаяли в подворотнях.
    За станицей в степи стало светлее. Таня осторожно шла, держа палец на предохранителе револьвера.
    Верстах в двух от станицы пролегала небольшая балка с прогнившим мостом. Затаив дыхание и приглушив шаги, Таня перешла через него и вдруг совсем близко от себя услыхала выстрел. Над ухом тонко взвизгнула пуля.
    Таня бросилась в сторону и, упав на землю, оглянулась назад. Две темных фигуры бежали к ней. Подпустив их поближе, она спустила курок. Фигуры отскочили и залегли в канаве. Таня ползла по земле и, изредка оглядываясь, стреляла по направлению шевелящейся травы.
    Где-то далеко затарахтела подвода. И чем ближе доносился ее стук, тем страшнее становилось. Кто это был — свои или чужие?
    И только когда подвода подъехала совсем близко, Таня узнала ямщика и двух бойцов.
    — Куда ушла? — встревожено кричал боец. — Мы ведь только за овсом поехали!
    Поздно ночью Таня приехала домой. Стараясь не шуметь, я угощал ее топленым молоком, а она рассказывала, как ее подкарауливали кулаки.
    — Я не растерялась, — говорила она. — Но все же было очень страшно. Уж очень глупо так умирать. Бестолковая смерть.
    — А разве есть смерть толковая? — удивился я.
    — Конечно, — усмехнулась она. — Я бы хотела умереть так, чтобы от этого польза была. А глупо — всякий может.
    Я с некоторым сомнением смотрел на нее. И только гораздо позже я понял, о чем она говорила.

    Летом восемнадцатого года белые сформировали отряды и начали наступление. Красная армия тогда еще не имела достаточного количества оружия и снаряжения, не имела крепкого командного состава.
    Осень установилась холодная, с ветрами. Уже давно белые заняли Екатеринодар, за ним Армавир, и совсем близко от станицы шли бои с генералом Покровским. 11-я Красная армия отступала к Невинке, часть — к Ставрополю, где шли непрерывные, жестокие бои. Вспыхнул сыпной тиф. Он косил бойцов, оголяя фронт.

    Мы оставили станицу после горячего боя. Отступали в сумерках. Поднимая по улице пыль, цокали копытами лошади, тарахтели колеса подвод с имуществом и продуктами. Длинной вереницей растянулся отступающий обоз с женщинами, стариками и ребятишками.
    Прикрывая обоз и отстреливаясь, мы медленно продвигались к дому, где на базу дожидались оседланные лошади.
    Таня забежала домой, поцеловала мать, сестренку и обняла отца. Он крепко прижал ее к груди и взволнованно, торопливо говорил:
    — Если с вами случится что, очень мне тяжело будет. А если с дороги свихнетесь — еще хуже.
    Вблизи застучал пулемет. Таня оторвалась от отца и бросилась на баз. Ловко вскочив на коня, она хлестнула его плеткой и махнула рукой стоящим в дверях старикам.

    С большими боями армия отступала к Невинке. Тыла не было: всюду шли бои. Станицы горели в борьбе.
    Мы редко виделись с Таней: меня перебросили в другой отряд, брата Григория направили в соседнюю часть. Я старался через ребят узнать о сестре, которая находилась при штабе, но это не всегда удавалось.
    Таню я увидел только в Невинке. Это было во время измены главнокомандующего Сорокина. После митинга я заехал в штаб.
    Таня приехала туда только поздно ночью. Она вся посинела и никак не могла согреться.
    — Весь день сегодня на собраниях выступала. Голос сорвала.— хрипло говорила она. — Какое большое преступление! Сорокин расстрелял лучших партийных товарищей. Разве кому-нибудь приходило в голову, что он изменит?
    Я уговорил ее прилечь в соседней со штабом комнате и, хорошенько закутав, напоил горячим кофе.
    Она немного отошла, согрелась и, блестя глазами, уверенно сказала:
    — Из Москвы сообщение получено. К нам выслали целую группу красных командиров. Они через Царицын пробираются. Заменят старых офицеров, наладят дело, и мы опять пойдем в наступление.
    — А ты думаешь, у нас достаточно сил, чтобы победить?
    — Уверена ли я? Ну, конечно! Пускай отдельные поражения, неудачи — это временно: мы, конечно, еще пойдем в наступление. Армия сейчас перестраивается, накопляет силы, а потом сам увидишь, что будет.
    Таня волновалась за младшего брата — Григория:
    — Ты, Николай, съезди к нему, ведь он же мальчишка. Сдуру и в плен попадет. Видела я, как он в бою держится. Надо спокойно, а он прямо на белых рвется. Зачем свою голову даром отдавать? Никому это не нужно.
    Я обещал навестить брата и поздно ночью уехал в часть.

    Через несколько дней, как и говорила Таня, по всему фронту началось наступление.
    Перед самым выходом из станицы я заехал навестить сестру. У дома, запрягая лошадь в телегу, возился брат Григорий.
    — Ты зачем здесь? — удивился я, — Почему не в части?
    — Да я тут уж второй день. Ты разве не слыхал, что Таня заболела? Из штаба меня вызвали за ней ухаживать. Доктор утром был, говорит — тиф. Я ее все в больницу уговаривал лечь — не хочет. Теперь велела лошадь запрячь.
    — Да куда же ей ехать? — удивился я и прошел в дом. Таня лежала на той же самой койке, на которую я уложил
    ее несколько дней тому назад. Она поспешно передавала какие-то бумаги молодому парню и рассказывала, что надо делать. Увидев меня, она чуть заметно улыбнулась и провела ладонью по лбу.
    — Что же ты это, Танюша, так скандалишь? Не время сейчас, — попробовал пошутить я. — В больницу надо, сестренка. Ну, какое же тут лечение?
    Она привстала, по щекам разлился яркий румянец. Я никогда не слыхал у нее такого раздраженного тона:
    - Что вы все заладили одно и то же: в больницу, в больницу... Не пойду я туда.
    - Да ведь ты никогда не поправишься, если за войсками будешь метаться.
    Она вдруг показалась мне совсем маленькой и слабой. Лицо сморщилось, на лоб набежали морщинки, и, пряча увлажненные глаза, Таня тихо и взволнованно сказала:
    — Не могу я оторваться от своих. От тоски тут одна умру. Да ты не бойся, все будет хорошо, Гриша сейчас со мной. Товарищи подводу дали. Поедем в обозе, торопиться не будем, — уговаривала она меня, и, впервые за всю жизнь, я почувствовал себя старше и сильнее ее.
    Зачем я тогда не настоял на своем и не задержал ее в Невинке?
    С победными боями мы продвигались вперед, по тому самому пути, по которому еще недавно отступали.
    В начале ноября мы заняли село Козьминское, в двадцати верстах от станицы Попутной. Отряд на короткое время задержался на отдых. Часа два я обходил дома, чтобы узнать, где остановилась Таня с братом.
    Один из бойцов указал мне небольшой домик в середине села. Не стучась, я открыл дверь. В лицо ударил спертый воздух. Я сразу увидел Таню. Она сильно изменилась, на бледном лице ярко выделялись огромные темные глаза.
    Около кровати возилась какая-то женщина, подавая пить и оправляя одеяло.
    Я видел худую, бледную руку с длинными, слегка дрожащими
    пальцами.
    — Как дела там, на фронте? — чуть слышно спросила она.
    — Хорошо, Танюша, видишь, как их гоним. Дом под боком. Дня через два и стариков наших увидим. Ты вот только поправляйся.
    Она тяжело вздохнула и перевела взгляд в сторону. Таня лежала молча и, казалось, не слушала меня. Откуда-то издалека донеслись звуки горна.
    — Пора? — встрепенулась она.
    Все громче и громче играл сбор трубач.
    Я нагнулся к сестренке и поцеловал ее в горячий лоб. Она взяла мою руку и неожиданно крепко пожала ее.
    На пороге я обернулся и увидел тревожный, тоскующий взгляд. Мне хотелось броситься к сестренке, взять, унести ее отсюда, уберечь от чего-то страшного, что огромным камнем давило мне сердце.
    По улице уже скакали всадники. Я вышел наружу и прикрыл дверь. Разве я мог предполагать, что это была наша последняя встреча с Таней?
    А через день случилось то, чего никто не ожидал.
    Мы уже подходили к Попутной, когда, залетев в тыл, белые ворвались в Козьминки и заняли их. Наша часть стала спешно отсту¬пать к Невинномысской.
    И только через год я узнал все, что случилось с Таней.
    На другой день после моего отъезда брат решил к вечеру выехать в Невинку за фуражом. Кругом было спокойно, около Тани возилась хозяйка.
    Поздно ночью Григорий с мешком овса подъезжал к Козьминкам. Ночь была темная, ветер поднял порошу, и плохо было видно, что делается впереди.
    Он въехал уже в село, когда неожиданно раздалась стрельба. А затем навстречу понеслись повозки, подводы, тачанки, побежали с криком люди. Кто-то бежал в одном белье. Со всех сторон кричали бойцы и ошалело стреляли в сторону центра.
    Григорий не растерялся, хлестнул лошадей. До дома, где лежала Таня, остался один квартал.
    — Куда гонишь? — кричали ему вслед обозники.— Белая кавалерия все село заняла!
    Обоз уже мчался в несколько рядов.
    В первую минуту Григорий не мог понять, что случилось. Он вылетел на землю, подвода перевернулась, и, запутавшись в постромках, бились лошади. Его сбили отступающие подводы.
    По улице уже свистели пули, совсем рядом тарахтел ручник.
    Тогда, обрезав постромки, Григорий вскочил на коня и погнал его вслед за отступающими в панике людьми.
    И только когда выехал из села, ясно понял: Таня осталась там, в руках у белых...
    К вечеру, когда Григорий выехал в Невинку, у Тани поднялась температура. Она металась на постели, с жадностью пила воду и впадала в забытье, тонким, жалобным голосом звала отца, мать, меня и Гришу. Ее мучили страшные кошмары.
    Иногда она приходила в себя, слегка приподнимала от подушки голову и тревожно прислушивалась к завыванию ветра.
    — Гриши нет? Что ж он не приехал? — испуганно оглядывала она хозяйку, чужую комнату и маленький коптящий коганец.
    Поздно ночью она открыла глаза и долго всматривалась в сморщенное лицо хозяйки.
    Когда в селе раздалась перестрелка, Таня вскочила с кровати.
    — Кто это там? — спросила она. — Брат приехал?
    —Не видать еще, — ответила хозяйка.
    Таня откинулась назад, прикрыла глаза ладонью. Лицо ее было мертвенно-бледно.
    На дворе затопали лошадиные копыта. Хозяйка бросилась в сети. На улице разгорелась стрельба, откуда-то доносился испуганный крик.
    А когда она вернулась в комнату, больная без памяти лежала у окна. Видимо, она пыталась выбраться наружу. И уже позже, придя в себя, Таня снова заметалась:

    — Пропала я теперь. Не выбраться мне отсюда.
    Послышались мужские голоса, и кто-то громко и настойчиво застучал в дверь.






  • :: E-mail


    © 1941-1942.
    © Разработка и web-design: студия "WEB-техника". Ссылки.