Ссылки
:: E-mail













Статьи * info
  • Документы | Памятник Матери. Воспоминания о Любови Тимофеевне Космодемьянской.

    К.А. Милорадова. Мамочка.

    Клавдия Александровна Милорадова (1919 - 2007) − боец в/ч 9903, боевая подруга Зои Космодемьянской. Одновременно с Зоей была принята в часть, обе участвовали в заданиях под Волоколамском и Нарофоминском, ходили вдвоем в разведку. Милорадова и Космодемьянская расстались в ночь с 26 на 27 ноября 1941 г. у деревни Грибцово.

    Я никогда не забуду, как началось мое знакомство с Клавдией Александровной Милорадовой.
    Я давно мечтала познакомиться с подругой своей любимой героини.
    И вот наконец, в морозное и ясное декабрьское утро я стояла перед ее квартирой. В руках у меня красовался букет огромных белоснежных хризантем. Хозяйка открыла дверь, и первым, что я услышала, было:
    - Ну как не стыдно, а? У меня пенсия больше, чем у Вас зарплата, а Вы – цветы зимой. Ну ладно. Мамочка говорила − у нее всегда цветов много было, мама мне отдавала, я отказывалась, а она говорила: «Бери, глупая. Что другое не бери, а цветы всегда бери. Цветы − они от чистого сердца».
    - Ваша мама?
    - Нет. Любовь Тимофеевна. Мамочка.
    Так всегда называла ее Зоя. Когда мы разговорились в части, она спросила, кто из близких у меня есть. «Родители, брат и сестра». «А у меня мамочка и брат. Мой отец умер, когда мне было 9 лет, и мамочка одна нас воспитала».
    Мне выпала печальная участь − сопровождать Любовь Тимофеевну в поездке в Петрищево, в феврале 1942 года, на опознание погибшей героини. Мы только что вернулись с очередного задания из вражеского тыла. Шли на лыжах, порой и днем и ночью, у меня, как и у большинства, были обморожены руки и ноги. И вдруг звонок: «Срочно явиться в штаб части». Из штаба мы поехали к зданию, где находилась военная экспертиза. Из бойцов были двое: Борис Крайнов и я. Борис, прочитав статью Лидова «Таня», уверенно сказал, что эта девушка − Зоя Космодемьянская, у него не было сомнений.
    И вот мы у здания военной экспертизы. Впереди я увидела еще одну машину. А рядом стоял молодой человек, удивительно похожий на Зою. Это был ее брат Саша. Мы познакомились. Он подвел меня к машине, в которой сидела Любовь Тимофеевна. Не забыть никогда, каким было ее лицо. На нем печать того оцепенения, которое знают многие, пережившие тяжелое несчастье. Мама была высокая и худенькая, волосы темно-русые, вьющиеся почти как у Зои, в сером пуховом полушалке.
    Любовь Тимофеевна за несколько дней перед тем была в Петрищеве на первой эксгумации погибшей героини. Командир нашей части А.К. Спрогис беседовал в Москве с несколькими матерями, считавшими, что «Таня» − это их дочь. После разговора с ним осталось две претендентки, одна из которых − Л.Т. Космодемьянская. В Петрищево поехали Спрогис, две матери, а также Вера Сергеевна Новосёлова и Виктор Белокунь, учительница и ученик 201-й школы, которых попросили помочь установить личность мертвой. А.К. Спрогис твердо сказал, что это Космодемьянская. Но вторая мать запричитала, что это ее Таня. А Любовь Тимофеевна и узнавала дочь, и не узнавала. Когда труп стоймя прислонили к дереву, она уверенно сказала, что Зоя была намного ниже. Тело погибшей сильно вытянулось, так как больше месяца провисело на виселице. Смущало Любовь Тимофеевну и то, что ее дочь оказалась в самом пекле войны, и при знакомстве она спросила меня, действительно ли мы воевали в Верейском районе.
    На вторую эксгумацию ехала целая комиссия: от нашей части − майор А.К. Спрогис, Б. Крайнов и я; Александр Шелепин − от МК комсомола; Михаил Клейменов − от штаба Западного фронта; Любовь Тимофеевна и Шура Космодемьянские и врач - специалист по военной экспертизе. Шура хорошо помнил фотографию в «Правде» и был почти уверен, что погибшая − его сестра. Поэтому он сказал нам с Борисом: «Я встану посередине и возьму вас за руки. Я сожму вам ладони и, что бы мы ни увидели, − вы не плачьте. Мама может не выдержать».
    И вот − дорога в Петрищево. Ехали медленно и очень долго. Наконец свернули с Минского шоссе. При въезде в Петрищево еще оставался указатель на немецком языке. Гитлеровцы ушли меньше месяца назад. После их ухода местные жители сняли труп с виселицы и закопали его в яме, образовавшейся от воронки. Мы вышли из грузовиков. Было очень холодно, пуржило. В какой-то избе нас всех накормили обедом, и повели к могиле. Зоя лежала в раскопанной могиле, на оторванной дверце. Напротив находилось здание школы, то была школьная дверь. Мы с Борисом и Шурой встали, как договорились. А мамочка бросилась к могиле. Тело погибшей было изуродовано страшно. Одна грудь отрезана, руки как плети, и пальчики без ногтей, вместо ногтей − розовые ямочки. Мамочка встала перед ней на колени, и замерла, и гладит все тело... Шура сжал нам ладони, у меня слезы текут, но молча. Я на него взглянула − и у него слезы текут. И у Бориса тоже.
    Ко мне подошел врач: «Какие приметы помнишь?» А я молчу − горло сжалось. Он меня тряханул: «Ты боец или нет?» Собралась с духом. Отвечаю: «На левой ноге через колено − шрам, это она еще в детстве в Осиновых Гаях от быка спасалась и полезла через колючую проволоку». (О шраме Зоя рассказала мне, когда в Кунцеве нас возили в баню). Чуть стянули чулок на окоченевшей ноге − этот самый шрам.
    А мама все стояла на коленях. Подул ветер, снежинки сдуло, а она, словно в том петрищевском снегу навсегда осталась. Мамочка стала блондинкой − на наших глазах поседела. И потом повалилась, теряя сознание, к ней подбежали, донесли до машины... На обратном пути в кабине грузовика сидела мама и с ней Шура, а все остальные − в кузове. И Любовь Тимофеевна все время спрашивала сына: «Почему так тихо?» Замерли для нее все звуки на земле − от пережитого потрясения мама почти утратила слух.
    Вскоре вышла статья Петра Лидова «Кто была Таня» и указ о посмертном присвоении Зое звания Героя Советского Союза. Вслед за этим мама и Шура переехали − им дали комнату в начале улицы Горького (напротив Центрального телеграфа). В конце февраля я впервые побывала у Любови Тимофеевны в гостях. Это была большая светлая комната в два окна. Аккуратно застеленная, стояла Зоина кровать. Взбитая подушка, на ней белая беретка, которую Зоя очень любила и так положила перед уходом на фронт. Мама не разрешала подходить к кровати. Над ней − Зоин портрет в полный рост, возможно работы брата. Тяжело было находиться в этой комнате, рядом с безутешной, убитой горем матерью.
    А весной, 5 мая, мы снова поехали в Петрищево − надо было Зою похоронить, как подобает. Мы понимали, что земля уже сильно подтаяла, и труп будет трудно обрядить. Инструктор ЦК комсомола Лида Сергеева взяла с собой несколько метров голубого крепдешина. Когда мы пеленали Зою в эту воздушную ткань, бабы петрищевские выли, криком кричали... Потом кремация. Тяжело это было, ужасно. Когда хоронили Зою на Новодевичьем кладбище, оркестр играл «Вы жертвою пали в борьбе роковой...» Эту песню Зоя очень любила с той поры, как услышала ее в сибирском селе, когда хоронили убитых кулаками коммунистов. Я стояла, держала ее портрет и ничего не видела из-за застилавших глаза слез. И в тот день я дала себе клятву, что, если не погибну, буду до конца жизни служить твоей памяти, Зоя... На похоронах был и Борис Крайнов. Шуры не было, он уже уехал в Ульяновское танковое училище.
    В середине мая 1942 года я была десантирована на территорию Белоруссии. Началась моя подпольная работа.
    Снова в Москве я оказалась лишь в октябре 1944 года. У меня был месячный отпуск. Я съездила к своим родителям, уже вернувшимся из эвакуации (они жили в городе Острогожске Воронежской области), и приехала в Москву, к Любови Тимофеевне. По ее просьбе я прожила у нее всю ту неделю, что была в Москве. Я впервые побывала в 201-й школе, которой в те дни присваивали имя Зои Космодемьянской. Любовь Тимофеевна еще больше похудела и осунулась, помню ее потухший взгляд... При ней всегда дома находилась дежурная медсестра − об этом позаботились в ЦК комсомола − и только ту неделю вместо медсестры жила я.
    В школе среди гостей была поэтесса Маргарита Алигер, автор поэмы «Зоя». Уроки были отменены. Директору школы Н.В. Кирикову представители от ЦК ВЛКСМ Николай Михайлов и Александр Шелепин вручали знамя с вышитыми золотом словами «имени Зои Космодемьянской». Пионеры оставляли свои галстуки на дереве, посаженном Зоей...
    А потом, в апреле 1945 года, произошло то, чего больше всего боялась Любовь Тимофеевна. Я была уже демобилизована, работала в Москве и жила в районе Смоленской площади. Мы каждый день созванивались. Позвонив в один из апрельских вечеров, я услышала, что Шура погиб под Кёнигсбергом... У мамы сердечный приступ, тут же приехала «Скорая». Но она отказалась лечь в больницу − она поехала за телом сына. И снова похороны на Новодевичьем, как ровно 3 года назад, когда хоронили Зою. За несколько дней до такой радостной, такой долгожданной Победы!
    Кто может рассказать о горе матери, потерявшей и дочь, и сына? Кто поймет, как болит ее сердце? Любовь Тимофеевна несла свое горе с тем великим достоинством, на которое способен только поистине сильный человек. Глядя на нее, я все лучше понимала характер Зои, истоки ее мужества.
    В первые годы после войны мама была в состоянии тяжелой депрессии от обрушившегося на нее горя. Лицо как каменное. Но она была сдержанная, в ней чувствовалась учительская косточка. Я часто бывала у нее, порой ее страшно было оставлять одну, и я оставалась ночевать. Случалось, среди ночи она вдруг просыпается: «Был звонок. Это пришел Шура», − и идет открывать дверь. Потом уж не до сна, сидим с ней, чаевничаем до утра. В другой раз: за окном послышались голоса. Мама поворачивает голову: «Вроде Зоин голосок...»
    В середине 50-х годов ей дали отдельную квартиру в Чапаевском переулке, рядом со станцией метро «Сокол», недалеко от 201-й школы с условием: прописать у себя кого-то из родственников. Сестра мамы Ольга Тимофеевна (в замужестве Бабкина) рано овдовела и жила с двумя дочерьми в подвальной коммунальной квартире, в очень тяжелых бытовых условиях. И мамочка съехалась с ней, прописала ее семью у себя. Однако это оказались люди неблагодарные и недобрые, особенно сестры Бабкины. В общем, отношения не сложились. Поэтому мама уже мечтала только о том, чтобы разъехаться с ними, и в середине 60-х годов она, наконец, получила двухкомнатную квартиру в новом доме на Звездном бульваре.
    По-дочернему к ней относилась племянница Елена Добровольская, дочь младшей сестры Александры Тимофеевны. Она так и говорила: «Любаша, я твоя приемная дочь». Часто приезжала она на Звездный бульвар, помогала в домашнем хозяйстве, а главное − заботилась о Любови Тимофеевне.
    Мамочка помогала мне растить мою дочь Шуру (я назвала ее в честь своего брата, погибшего в 1943 году под Радомышлем). Моя мама жила далеко, поэтому Любовь Тимофеевна стала настоящей бабушкой моей дочери. В первые годы после войны мы с ней приезжали на улицу Горького, а когда Шура подросла, чаще мамочка приезжала к нам. Жили мы с дочкой на улице Куйбышева, недалеко от ГУМа, в малонаселенной коммунальной квартире. Я работала в ТАССе, возвращалась домой поздно вечером, а после вечерней смены − и ночью. В такие дни мама забирала Шуру из школы, дома обедали и делали уроки. А после уроков шли гулять. Часто я, придя с работы, находила записку: «Уроки сделали. Пошли кутить в ГУМ». Кутить − это значило пить вкусные коктейли, которые там продавали. И еще покупали кнели − мясные котлеты - полуфабрикаты, мамочка их жарила. Шура меня не подпускала: «Ты не умеешь так вкусно готовить, как бабушка Люба». А то накупят полкило леденцов и едят с Шуркой − кто больше. Но самым любимым блюдом у мамы была …отварная картошка. Я из Саратова, где проходили пионерские слеты имени Зои Космодемьянской, всегда привозила ей мешочек молодой картошки, который там специально был для нее приготовлен.
    Жила мама только на пенсию, а все гонорары за статьи и выступления переводила в Советский Фонд мира. Я бегала в сберкассу и оформляла денежные переводы. Немногие знали об этих взносах, и только на панихиде по Любови Тимофеевне выступил работник Фонда, сказавший, что ежегодно она вносила немалую сумму − в среднем 4 000 рублей. Всеми силами она хотела способствовать тому, чтобы не было больше войны, погибших детей и матерей, ослепших от слез... Какое величие духа Матери проявлялось в этом!
    Многие памятные даты и праздники мы отмечали вместе.
    Новый Год она считала семейным праздником, встречала с Леной Добровольской, иногда с другими племянниками.
    Самый дорогой для нас праздник − День Победы − мама всегда отмечала в Петрищеве и на Новодевичьем кладбище.
    К великому сожалению, через всю жизнь Любовь Тимофеевна пронесла несправедливую обиду на бойцов и ветеранов разведывательно-диверсионной части 9903. Дело в том, что она считала, будто все мы намного старше Зои, а это было не так. Среди нас в 1941 году было много 17-и и 18-илетних, ровесников Зои, а несколько ребят и девушек переправили в документах год рождения с 1925-го на 1923, с тем чтобы их приняли в часть, так что в начале войны им не было и 16 лет. Но мама думала, что Зоя - школьница − самая младшая, а судьба у нее самая страшная. Это ошибочное мнение влекло за собой упорное нежелание бывать на наших встречах и чувство еще большей горечи за свою дочь. С однополчанами сына она хоть редко, но встречалась.
    Летом мама отдыхала и лечилась в санаториях сердечно-сосудистого профиля. Она ездила повсюду, куда ее приглашали, где чтили память Зои. Приглашали воинские части, и пионерские лагеря − а они работают и летом. Из-за больного сердца юг ей был противопоказан, поэтому поехать, например, в «Артек», где ее тоже очень ждали, она не могла.
    Однако в конце июля мамочка всегда была в Москве: 27 июля, день рождения сына, она проводила на Новодевичьем кладбище. Поскольку это была самая отпускная пора, мы далеко не всегда могли сопутствовать ей. А вот 13 сентября, в день рождения Зои, мы каждый год собирались на Новодевичьем: Лена Добровольская, я, из нашей части − все, кто знал Зою: Наташа Самойлович, Клава Семенова, Алла Бурова. Мы прибирались, сажали луковицы тюльпанов и старались ни на минуту не оставлять маму одну. А мимо шли пионерские отряды, возлагали цветы, оставляли галстуки, читали стихи о Зое...
    29 ноября, в день Зоиного подвига, 201-я школа всегда устраивала торжественный вечер. Мама, конечно, была главной гостьей на этом грустном и памятном вечере. Но в первой половине дня она всегда бывала в Петрищеве. Оттуда на машине ее привозили в школу, где собирались учителя и одноклассники Зои, а также отряд «почетных пионеров», в который входили: замечательный певец Марк Бернес, герой Гражданской войны, латышский стрелок Арнольд А́ржилас, многие ветераны Великой Отечественной войны. Председателем этого необычного отряда была я. В гости к 201-й школе приезжали международные делегации, шли телеграммы из разных городов Советского Союза: «Помним. Гордимся героиней».
    А 13 апреля, в день памяти Александра Космодемьянского, на школьном стадионе (за зданием 201-й школы) проходила торжественная линейка. На трибуне стояли Любовь Тимофеевна, директор школы, руководитель школьного музея, «почетные пионеры». Классы шли с речевками, рапортовали о своих успехах, о достижениях в пионерской работе. Вслед за этим начинались показательные выступления школьных спортсменов. Играл духовой оркестр Академии МВД, которая располагалась неподалеку и шефствовала над школой. А рядом со стадионом расцветал сад, посаженный в предвоенные годы...
    Грустными были для мамы многие праздники. В начале марта − день памяти Анатолия Петровича Космодемьянского. А вслед за тем − 8 Марта, снова куда-то приглашают, очень просят приехать, выступить... Она уставала, но редко отказывалась...
    И уж 21 сентября, в день рождения Любови Тимофеевны, все, кого она любила, собирались у нее дома. Мы накрывали праздничный стол (готовила в основном Лена Добровольская), делали подарки, шутили, − как могли, старались создать у именинницы хорошее настроение. А в юбилейные годы ее чествовали еще и официально-торжественно − в каком-нибудь большом и светлом актовом зале, выступали с поздравлениями от школы, от ЦК комсомола, музея Советской Армии, Комитета советских женщин.
    Так, в 1975 году, в день 75-летнего юбилея Любови Тимофеевны, вечер устроили в здании института «Гидропроект», что расположен на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе, недалеко от 201-й школы. Очень хорошо запомнился мне этот день: стояла теплая и солнечная, почти летняя погода, а сколько цветов было! Они лежали на столе президиума, на сцене, стояли в импровизированных вазах. После вечера мама заехала ко мне на новую квартиру, около станции метро «Сокол», завезла цветы − целое ведро, поцеловала меня и тут же уехала − внизу ждала машина. В этот день, впервые за много лет, мы видели ее в необыкновенно радостном настроении. А мамочка умела шутить и смеяться заразительным смехом.
    Так, в последние годы жизни она снова научилась улыбаться, отошла от потерь. Жаль, что это было лишь за несколько лет до кончины.



  • :: E-mail


    © 1941-1942.
    © Разработка и web-design: студия "WEB-техника". Ссылки.